Вводная картинка

«Она хвасталась, что увела женщину у Бунина» Любовь втроем, романы и удар судьбы: невероятная жизнь русского писателя

Культура

Польская писательница и переводчица Рената Лис выпустила книгу об Иване Бунине «Во льдах Прованса. Бунин в изгнании». Она рассказывает о жизни Ивана Бунина на юге Франции в 1940-1944 годах. На русском языке она вышла в издательстве «Текст» в переводе Марии Крисань. С разрешения издательства «Лента.ру» публикует фрагмент текста.

«Да, живу в раю. До сих пор не могу привыкнуть к таким дням, к такому виду. Нынче особенно великолепный день. Смотрел в окна своего фонаря. Все долины и горы кругом в солнечно-голубой дымке. В сторону Ниццы над горами чудесные грозовые облака. Правее, в сосновом лесу над ними, красота зноя, сухости, сквозящего в вершинах неба.

Справа, вдоль нашей каменной лестницы зацветают небольшими розовыми цветами два олеандра с их мелкими острыми листьями. И одиночество, одиночество, как всегда! И томительное ожидание разрешения судьбы Англии. По утрам боюсь раскрыть газету», — записал 28 июля 1940 года.

В Грасс они вернулись девятого. Возвращаться в Париж и не думали, тем более что квартиру в Яшкином переулке, то есть на улице Жака Оффенбаха, также именуемой ими Оффенбаховской, они кому-то сдали еще при переезде на юг в конце мая.

В Приморских Альпах все еще стояла знаменитая «Hitlerwetter» — гитлеровская погода, сначала благоволившая Германии во время нападения на Польшу, а затем и во время французской кампании, тогда же, вероятно, шла уборка урожая, о которой упоминает Бобковский, но для туриндустрии сезон был в основном неудачным: эта непонятная война, которую здесь практически никто вживую не видел, пришла не вовремя и только расстроила дела.

Из-за нее же городок Грасс, в отличие от Парижа, теперь оказался в так называемой неоккупированной зоне, точно так же, как Виши, где после прекращения огня и объявления о демобилизации наконец были размещены государственные органы бывшей Франции. И когда, проехав тысячу километров, Бунин с Верой и «барышнями» распаковывали запыленные чемоданы, а затем отдыхали в тени пальмы, маршал Петен был занят последними приготовлениями к тому, чтобы объять всю полноту власти над урезанным Французским государством, образованным с разрешения Германии на территориях, не включенных в зону оккупации.

Так называемый режим Виши будет создан в два молниеносных шага — 10 и 11 июля — внесением изменений в конституцию и роспуском парламента. Будут введены продуктовые карточки и запрет на свободную продажу хлеба. Через месяц Бунин, несколько оторванный от французской жизни, отметит в дневнике свои наблюдения: «Начинает юдофобствовать и Франция».

Перед отъездом в Пиренеи в начале июня 1940 года он записал: «Страшно подумать — 17 лет прошло с тех пор, как мы поселились в Грассе, в этом удивительном поместье Villa Montfleuri, где тогда как раз вскоре расцвели лилии! Думал ли я, что в каком-то Грассе протечет чуть не четверть всей моей жизни! И как я тогда был еще молод! И вот исчезла и эта часть моей жизни — точно ее и не бывало».

Так что уже тогда у него было такое чувство, что прошлое распадается на куски, летящие затем в пасть времени, а он перепрыгивает с одного на другой, будто с одной льдины на другую во время ледохода, но темп становится все яростней, и твердая поверхность уходит из-под ног все быстрее и быстрее, и он уже не поспевает за этим движением, пока, наконец, у него не остается сил скакать с одного куска на другой и вновь еще на один, потому что он уже стар, печален и устал, и он все сильнее чувствует, что на какой-то из этих льдин ему придется остаться, исчезнув вместе с ней.

После возвращения из неудачного побега в Пиренеи это чувство, должно быть, в нем возросло, и, вероятно, именно тогда он осознал, скорее осознал, чем решил, что больше бежать уже не будет, что бы ни произошло. Он осознал, что еще одной эмиграции в его жизни не будет.

Наблюдая за тем, как друзья и знакомые один за другим уезжают в Америку, он даже разрешил кому-то оформить для него и Веры очень сложные в получении американские визы, но об отъезде в другую страну, где ему пришлось бы начинать все сначала, он уже серьезно не думал.

Июль 1940 года застал его все в том же месте, что он был и в июне, но сам он уже не был прежним — то, что ранее надломилось в нем, теперь окончательно треснуло. Вилла «Жаннет», в отличие от более скромных и расположенных ниже вилл «Монфлери» и «Бельведер», которые Бунины снимали в предыдущие годы и с радостью снимали бы и дальше, если бы кто-то их не надоумил, была окруженным высокими стенами огромным в стиле средиземноморского Юга поместьем. Она принадлежала англичанке, некой миссис Юльбер, которая поспешно уехала в Англию во время войны и именно из-за этой поспешности взяла плату только в двенадцать тысяч франков в год.

Когда французская кампания закончилась, миссис Юльбер — Бунин назвал ее в связи с этим «старой дурой» — подумала, что могла бы заработать больше на «Жаннете», но «наши» сумели объяснить ей, что это была идея, далекая от реальности, не учитывающая положение русских эмигрантов во Франции.

Художница Татьяна Логинова, находившаяся в то время на «Жаннете», вспоминает: «Хорошая, барская обстановка, изумительный вид на Грасс — все это подбодрило Буниных. Конечно, взбираться на те высоты, на которых находилась “Жаннет”, было нелегко. Вилла была одной из последних по Наполеоновской дороге, почти при выезде из Грасса. Над ней в саду возвышалась каменная часовня, а за часовней сразу начинался хвойный лес. Нужно было полчаса, чтобы подняться из Грасса по сокращенной дороге: по крутым тропинкам и лестницам мимо кактусов и запущенных огородов».

Горное расположение виллы «Жаннет» и самого городка заслуживает немного большего внимания, чем ему посвятила Логинова, которая пишет об этом подъеме, высоте и крутых склонах так, что это можно было бы воспринять как риторическое преувеличение. Между тем Грасс, особенно если добираться до него с побережья, со стороны Канн, а не с севера или по кружному далекому от моря пути, не столько кажется холмистым, сколько обрывистым и вообще непригодным для проживания.

Дома всех оттенков охры возвышаются вдоль извивающейся и уходящей резко вверх дороги, на уступах, вырубленных в скалах, и у непривыкшего к таким высотам гостя с равнин постоянно кружится голова и возникает ощущение, что, задержись он на мгновение, попытайся остановиться и оглянуться назад, то потеряет точку опоры и соскользнет на двадцать километров вниз — прямо в море.

Думаю, когда Бунин приехал в Грасс, он был, как и я, гостем с равнин. Однако плодородная степь Орловской губернии, где у его родителей было имение и где он сам вырос, простиралась широко и полого до самого горизонта, и больше всего Бунина пугала в детстве именно эта огромная горизонтальная бесконечность соединения земли и неба.

Полное отсутствие вертикальных объектов — даже холмов и лесов, — которые ограничивали бы эту горизонтальность, или даже просто преград, которые оказывали бы любое вертикальное сопротивление ее горизонтальным просторам и позволяли бы преодолеть страх поглощения одновременно имманентной и трансцендентной бесконечностью.

Вот почему подавляющему простору средней полосы Бунин предпочел крестьянско-дворянский быт, который он наблюдал в Белоруссии и Украине, где местность была более разнообразной, приятно холмистой и местами лесной. В большей степени подходящей человеку. Может быть, именно поэтому грасские крутые склоны не внушали ему страха? Разве он не предпочел бы любую, даже экстремальную вертикальность той горизонтальной бесконечности, которая когда-то ввергала его в космическое отчаяние?

Так могло быть, поскольку мне так и не удалось нигде у него найти негативных впечатлений по поводу местоположения Грасса. Напротив, кажется, на местных скалах, как и в горах Крыма, он себя чувствовал не хуже альпийских серн. «Бунин любил “высоты” и “горные тропинки”, — пишет Логинова, — боялся он только одиночества на этих “высотах” и поэтому желал как можно скорее заселить бунинское гнездо “живыми” людьми».

В июле 1940 года с ним и с Верой под одной крышей — на самом верхнем этаже «Жаннет», прозванном башней, — останавливались всего двое таких людей: Галина Кузнецова и Маргарита Степун. Бунины были знакомы с братом Марги, Федором Степуном, давно, но с ней познакомились только в декабре 1933 года на обратном пути из Швеции, где Бунин в сопровождении своей супруги, Гали и Андрея Седых (Цвибака) получил Нобелевскую премию по литературе.

В Германии Галя простудилась, поэтому решили остаться в Дрездене на несколько дней, тем более что приближалось католическое и протестантское Рождество, а в Дрездене проживал Степун, которого они давно не видели. У Степуна как раз в то время оказалась сестра, и Вера Николаевна записала только одну фразу о недавно встреченной Марге: «Странная большая девица — певица. Хорошо хохочет». Пройдет много времени, прежде чем жена Бунина заметит в Марге то, что Ирина Одоевцева выразит брутальным термином «отчаянная лесбиянка».

Хотя достоверность высказываний Одоевцевой иногда подвергается сомнению — кажется, что она слишком открыто говорит о вещах, которые, по мнению многих, никогда не должны увидеть свет, — тем не менее, или именно поэтому, иногда стоит воспользоваться ее знаниями, особенно когда по какому-то вопросу иных свидетельств нет.

Именно таким единственным свидетельством является ее рассказ о первой встрече Галины с Маргой, и хотя Одоевцева не присутствовала при ней, она дружила с Кузнецовой и, вероятно, услышала об этой встрече от нее. «Заехали. И вот тут то и случилась трагедия, — как вспоминала Одоевцева, — Галина влюбилась страшно — бедная Галина: выпьет рюмочку — слеза катится: “Разве мы, женщины, властны над своей судьбой?” Степун властная была, и Галина не могла устоять...»

О Марге известно, что она родилась в Москве в 1895 году — то есть была на пять лет старше Галины — и приходилась дочерью директору писчебумажных фабрик, известных на всю Россию. Она получила хорошее образование и унаследовала любовь к музыке от матери, которая происходила из шведско-финского рода Аргеландеров. Находясь в эмиграции, она принимала участие в заседаниях Московского землячества и выступала на вечерах с «московскими воспоминаниями», а также давала сольные концерты — сначала в провинциальных оперных театрах Германии, а затем и в Париже.

Ее сильное контральто иногда описывалось как «божественное», а в ее репертуар входили, в частности, произведения Шумана, Шуберта, Брамса, Сен-Санса, Чайковского и Рахманинова. Возможно, именно эти песни, арии и романсы и глубокий голос Марги очаровали Галину, очень чувствительную в музыкальном плане.

Ее неожиданная любовь к этой женщине, кажется, беспокоит многих исследователей, выдвигающих в связи с этим различные гипотезы, которые должны помочь окончательно разрешить мучающую их загадку. «Кто знает, быть может, после нескольких лет под одной крышей с деспотичным эгоистом Буниным и мрачным неврастеником Зуровым Галина Николаевна уже не могла себе позволить влюбиться в мужчину», — предполагает Нина Щербак в книге «Любовь поэтов Серебряного века», тем самым давая пример исключительно примитивной психологии.

Подобные теории лучше сразу оставить в стороне, прежде всего потому, что они говорят об их авторе гораздо больше, чем о чем-либо еще. И вместо того чтобы путаться в объяснениях, которые ничего не объясняют, стоит обратиться, например, к автобиографическому роману Кузнецовой, опубликованному в Париже в 1933 году под названием «Пролог», который был написан в Грассе под опекой Бунина как ответ на его «Жизнь Арсеньева», где автор совершенно осознанно изображает неосознанную юношескую любовь героини к прекрасной Зине.

Можно также заглянуть в «Грасский дневник», в котором 6 июля 1929 года Галина написала: «Несколько раз пыталась начинать повесть о двух девушках, но всякий раз все теряется в какой-то расплывчатости. Вижу множество мест сразу и ни одного такого, от которого можно начинать. Это, очевидно, значит, что повесть еще не готова во мне и надо еще ждать…»

И она ждала, а в декабре 1933 года в Дрездене эта история, по-видимому, уже созрела в ней. Характерно, что Бунин читал и комментировал «Пролог» еще до его издания, чуть ли даже ни пару раз, но не обратил внимания на то, что вот-вот должно было с ног на голову перевернуть его жизнь.

Во Франции Галина занялась организацией приезда Марги в Грасс, который произошел в конце мая 1934 года. Вера Николаевна внимательно наблюдала за своими гостьями, отмечая свои впечатления: «Марга у нас третью неделю. Она нравится мне. Спокойна, одного со мной круга. Соединяет в себе и прошлое, довоенное, и послереволюционное. Можно с ней говорить обо всем. С Галей у нее повышенная дружба. Галя в упоении, ревниво оберегает ее от всех нас. Если мы разговариваем с ней, то Галя не принимает участия…» — записала она 8 июня.

«Марга довольно сложна. Я думаю, у нее трудный характер, она самолюбива, честолюбива, очень высокого мнения о себе, о брате (Федоре) и всей семье. […] Но к нашему дому она подходит. На всех хорошо действует ее спокойствие», — продолжила она свое изучение певицы спустя неделю.

«Дома у нас не радостно. Галя, того гляди, улетит. Ее обожание Марги какое-то странное», — снова отметила она 11 июля. Вскоре Марга уехала в Париж, а через несколько недель Вера Николаевна наконец поняла: «Они сливают свои жизни. И до чего они из разных миров, но это залог крепости. [...] Пребывание Гали в нашем доме было от лукавого…»

Ни она, ни Бунин не были готовы к такому повороту событий, хотя знали, что такое бывает не только в книгах. Не знаю, при каких обстоятельствах Бунин узнал о новой любви Галины — возможно, это уже произошло в Дрездене, а может, по дороге во Францию или только дома — во всяком случае, летом 1934 года в Грассе он уже был введен в курс дела, что было воспринято им с болью.

«Дома у нас: не радостно. Галя как-то не найдет себя. Ссорится с Яном, а он — с ней. Марга у нас», — писала Вера. «Если бы у Яна была выдержка, то он это время не стал бы даже с Галей разговаривать. А он не может скрыть обиды, удивления и потому выходят у них неприятные разговоры, во время которых они, как это бывает, говорят друг другу лишнее».

Бунин сходил с ума — наверно, это именно так следует определить, — потому что ему был нанесен удар, по силе сопоставимый с новостью о Нобелевской премии, но только с обратным знаком: сразу после большой удачи пришло такое же большое несчастье, и я подозреваю, что он не мог не думать об этом как о мести судьбы, которая в наказание — но за что? в чем была его ужасная вина? — таким причудливым образом забрала у него свет его зрелых дней и, возможно, самую большую любовь его жизни.

Явно он так это воспринимал, раз позже, во время Второй мировой войны, когда он иногда рассказывал кому-нибудь о своем прошлом, то сам называл эту историю «о величии и падении Бунина». И его любовь к Галине, как и ее позднейшее «предательство» оставались за пределами подобных рассказов — это было табу, которое Бунин очень последовательно охранял: его жена в письме к Александру Бабореке подтверждает, что он никогда и ни с кем не говорил о Галине.

С ее «неверностью» и непонятым им выбором он очень долго сражался, но в одиночестве, тем более что вскоре дело стало секретом Полишинеля — Марга якобы любила хвастаться в компании, что увела женщину у Бунина. «Главное — тяжкое чувство обиды, подлого оскорбления — и собственного постыдного поведения. Собственно, уже два года болен душевно, — душевно больной...» — писал он в 1936 году в одной из немногих сохранившихся заметок на эту тему.

В 1939 и 1940 годах, когда Галя и Марга были вынуждены просить Буниных о бессрочном гостеприимстве, а Вера Николаевна уговорила мужа не возражать, он все еще не мог смириться ни с «уходом» Галины, ни с существованием этих двух женщин в качестве пары: они обе казались ему странными и даже абсурдными. «Что вышло из Г.! Какая тупость, какое бездушие, какая бессмысленная жизнь!» — кричал он в дневнике.

Комментарии к материалу закрыты в связи с истечением срока его актуальности

Лента.ру на рабочем столе для быстрого доступа