Лента добра
Культура
Больше интересного — в нашем Telegram

«Почти касался его ноздрей и ждал»

Он написал одну из самых скандальных книг в истории: последний роман Жозе Сарамаго
Кадр: сериал «Игра престолов»

«Пещера» — последний из романов Жозе Сарамаго, крупнейшего писателя Португалии, лауреата Нобелевской премии по литературе 1998 года, автора скандально знаменитого «Евангелия от Иисуса». Его герою Сиприано Алгору шестьдесят четыре года, по профессии он гончар, живет вместе с дочерью Мартой и ее мужем по имени Марсал, который работает охранником в большой торговой организации, известной как Центр. Когда Центр отказывается покупать у Сиприано его миски и горшки, тот решает заняться изготовлением глиняных кукол — и вдруг департамент закупок Центра заказывает ему огромную партию этих кукол. Однажды ночью Сиприано слышит шум таинственных механизмов, как будто доносящийся из-под земли, и решает во что бы то ни стало найти разгадку. С разрешения издательства «Азбука» «Лента.ру» публикует фрагмент романа «Пещера».

Врезанная в тусклую завесу пепельно-серых туч, чернела, как предписывало ей ее название, шелковица. Свет фонаря не доставал до кроны, оставлял в темноте и нижние ветви и только лежал неярким пятном на земле у толстого ствола. Там стояла собачья будка, пустующая уже несколько лет, с тех пор, как последний ее обитатель умер на руках у Жусты и та сказала мужу: Больше ни за что не будем заводить собаку. В темном проеме что-то блеснуло и тотчас погасло. Сиприано Алгор захотел узнать, что это такое было, сделал несколько шагов вперед, нагнулся и заглянул. Внутри было непроглядно темно. Он понял, что загораживает свет фонаря, и отступил в сторону. И увидел два огонька — два глаза одного пса: Или генеты, но все же скорей собаки, подумал гончар и, кажется, оказался прав, потому что представителей отряда волчьих и духу не осталось в здешних краях, а глаза у котов, как домашних, так и диких, — это всякому положено знать — и есть глаза котов, и в крайнем случае их можно спутать с глазами тигров, но взрослому тигру нипочем не поместиться в будке такого размера.

Ни о котах, ни о тиграх Сиприано Алгор, войдя в дом, говорить не стал, и о том, что был на кладбище, тоже, а насчет кувшина, обещанного женщине в трауре, сообразил, что сейчас не время поднимать эту тему, и ограничился тем лишь, что сказал дочери: Там снаружи — собака, потом помедлил, словно ожидая ответа, и добавил: В будке, под шелковицей. Марта, которая только успела вымыться и переодеться и, выйдя передохнуть, присела на минутку перед тем, как заняться ужином, пребывала не в том настроении, чтобы размышлять, где бродят или сидят собаки, сбежавшие от хозяев или заблудившиеся, а потому сказала так: Лучше ее не трогать, если она из тех, кто шастает по ночам, утром уйдет.

У нас найдется чего-нибудь поесть, надо бы ей вынести, сказал отец. От обеда остатки, несколько ломтей хлеба, а воды не надо, вон сколько с неба пролилось. Давай отнесу. Как хотите, отец, но учтите, что тогда ее уже никогда не отвадишь. Думаю, да, я бы на ее месте ни за что бы от двери не отошел. Марта вывернула остатки обеда в старую плошку, которую держала под плитой, накрошила туда хлеба и сверху плеснула бульона: Вот, и опять же примите в расчет, что это только начало.

Сиприано Алгор взял плошку и уж собирался шагнуть за порог, когда Марта спросила: Помните, мама сказала, когда Верный околел, что больше собак в доме не будет. Помню, конечно, но, знаешь ли, будь она жива, не твой отец понес бы эту миску собаке, держать которую в доме мать больше не хотела, ответил Сиприано Алгор и вышел, не услышав, как дочь пробормотала: Может, она и права была бы.

На дворе снова заморосило, запорошил тот обманный дождь, что идет да не мочит, и в воздухе опять заплясала мельчайшая водяная пыльца, искажающая перспективу, и стало казаться, будто даже белесый силуэт печи решил отправиться куда-нибудь подальше, а пикап вдруг сделался больше похож на призрак телеги, нежели на современный, пусть и не последней, как мы знаем, модели, автомобиль с двигателем внутреннего сгорания. С листьев шелковицы вода скатывалась крупными редкими каплями — одна, за ней другая — так, словно законы гидравлики и динамики жидкости, действующие за пределами этого ненадежного древесного зонтика, внутри его неприменимы. Сиприано Алгор поставил плошку с едой на землю, отступил на три шага, однако пес не вылез из своего убежища: Да быть не может, чтоб есть не хотел, сказал гончар, или ты из тех, кто себя уважает и не желает обнаруживать свой голод. Выждал еще минуту и вернулся в дом, но дверь за собой прикрыл неплотно.

В щель видно было плохо, однако он все же сумел разглядеть, как из будки вылезло что-то темное и двинулось к плошке, а потом заметил, что собака — да, собака, а не волк и не кот — сперва взглянула в сторону дома и лишь потом склонила голову над плошкой, словно в знак уважения к тому, кто под дождем, пренебрегая непогодой, вышел во двор и вынес поесть. Сиприано Алгор затворил дверь, направился на кухню: Ест, сказал он.

Если очень оголодал, то уж съел, наверно, улыбаясь, сказала Марта. Верно, улыбнулся в ответ отец, если нынешние псы такие же, как псы былых времен. Вскоре оказался на столе немудрящий ужин. В конце его Марта проговорила: И сегодня от Марсала вестей нет, не понимаю, почему не позвонил, не сказал хоть слово, одно-единственное, длинных речей от него не жду. Может быть, не смог к начальству обратиться. Вот бы и сказал нам об этом. Это ведь непросто, сама знаешь, неожиданно примирительным тоном ответил ей отец. И дочь взглянула на него, удивившись больше этому самому тону, чем смыслу слов: Что-то не помню, чтобы раньше вы оправдывали или извиняли Марсала. Я люблю его. Любите, но всерьез не принимаете. Всерьез не могу принять того охранника, в которого вырос тот душевный и приятный паренек, каким я некогда знавал Марсала. Он и сейчас душевный и приятный, а охранником быть не зазорно и ничем не хуже любой другой профессии. Не любой и не другой. А в чем разница. А в том, что твой Марсал, как мы теперь знаем, охранник с ног до головы и до мозга костей и, подозреваю, душой тоже.

Отец, ради бога, не надо так говорить о муже вашей дочери. Ты права, прости, сегодня не время упрекам и осуждениям. Почему. Потому, что я ходил на кладбище, подарил соседке кувшин, а к дому нашему приблудился пес, так что, как видишь, события все очень значительные. А что за история с кувшином. Ручка осталась у нее в руке, а сам кувшин — в черепки. Такое бывает, ничто на свете не вечно. Соседке хватило достоинства признать, что был он уже очень старый, и потому я счел нужным дать ей другой, а тот, наверно, был бракованный, а если даже и не был, неважно, дал и дал, объяснения излишни. А что за соседка. Изаура Эштудиоза, та, что овдовела несколько месяцев назад. Нестарая еще. Я не собираюсь жениться снова, если ты к этому клонишь. Не клоню, хотя, наверно, стоило бы, вы бы тогда не остались здесь в полном одиночестве, раз уж так упорно отказываетесь переехать с нами в Центр. Повторяю, жениться не собираюсь, а особенно — на первой встречной, что же до остального, то, прошу тебя, не порть мне вечер. Я вовсе не хотела, простите.

Марта поднялась, собрала посуду, сложила по сгибам скатерть и салфетки, и сильно ошибется тот, кто решит, будто человек, занятый тяжким гончарным делом, живущий в маленькой и, прямо скажем, убогой деревеньке, как уж, наверно, стало ясно из предыдущего, бесконечно чужд хорошим манерам и тонкому обращению, присущим представителям иных сословий, которые уже позабыли или вообще с рождения не знали скотскую грубость своих прапрадедов и первобытные нравы их отдаленных пращуров. Алгоры отлично усваивают все, чему их учат, и способны потом использовать эту науку, чтобы научиться еще большему, а Марта, представительница последнего поколения, имеющего, значит, больше всего возможностей для развития, уже испытала счастье поучиться в городе, а крупные центры населения имеют явные преимущества над деревнями. Но в конце концов занялась гончарным ремеслом, повинуясь осознанной и внятной склонности к лепке, хотя на решение ее повлияло и то, что у нее не было братьев — продолжателей семейной традиции, а равно и в силу третьего и главного обстоятельства, а именно — крепкой любви к родителям, которая никогда бы не позволила ей оставить их в преддверии старости по принципу ничего-как-нибудь-а-потом-посмотрим.

Сиприано Алгор тем временем включил телевизор, но тут же и выключил. Если бы в этот миг кто-нибудь спросил его, о чем он думал в промежутке между этими двумя действиями, он бы не нашелся с ответом, но простодушно и чистосердечно увильнул бы от вопроса, поставленного иначе: Позвольте узнать, о чем вы думаете с таким озабоченным видом. И он бы сказал: Да ну что вы, бог с вами, ничем я не озабочен, и сказал бы так исключительно ради того, чтобы не признаваться в своей инфантильности, проявившейся в мыслях о собаке — укрылась ли она в будке, продолжит ли, наевшись и восстановив силы, свои скитания в поисках кормежки получше и хозяина, чье жилище не так открыто всем ветрам и дождям. К себе пойду, сказала Марта, отложила было шитье, но сегодня надо окончить. Да и я скоро уйду, ответил отец, устал я от безделья. Глины накопали, печь вычистили — какое же безделье. Знаешь не хуже меня, что глину эту придется месить еще раз, а печи не требовались труды каменщика, не говоря уж о заботах няньки.

Дни похожи друг на друга, а вот часы разные, и когда день истекает, в нем всегда двадцать четыре часа, пусть даже внутри ничего нет, однако это — не про ваши дни и не про ваши часы. Ах ты мой философ, сказал отец и поцеловал в лоб. Дочь ответила на поцелуй и с улыбкой произнесла: Не забудьте проведать вашу собаку. Покуда она всего лишь случайно забежала к нам и нашла конуру, где можно спрятаться от дождя, может быть, она больна или ранена или на ошейнике у нее номер телефона, по которому можно отыскать хозяина, а может быть, принадлежит кому-то из деревни, может быть, ее побили и она сбежала, но если так, завтра ее уже тут не будет, для собаки хозяин остается хозяином, даже когда наказывает, и потому не спеши называть ее моей, да и я еще толком не рассмотрел ее, может быть, она мне не понравится.

Сами знаете, что хотите, чтобы понравилась, а это уже немало. Говорю же — ты у меня философ. Думаю, вы пса оставите, а как назовете. Рано об этом думать. Если завтра он еще будет здесь, кличка должна быть первым словом, которое он услышит из ваших уст. Верным не назову, ибо так звали пса, который не вернется к своей хозяйке, а вернется — так не застанет ее здесь, может быть, этого назову Пропалом, это имя ему подойдет. Есть другое имя — оно подойдет еще лучше. Какое же. Найдён. Собак так не зовут. Пропалом тоже. Ну что же, это ты недурно придумала, ведь он пропал и нашелся, вот это и будет его имя. Покойной ночи, отец, спите сладко. До завтра, не сиди до утра с шитьем, пожалей глаза.

Когда Марта ушла к себе, Сиприано Алгор открыл входную дверь и взглянул в сторону шелковицы. Попрежнему моросил упорный дождик, и в конуре не было никаких признаков жизни. Да там ли собака, спросил себя гончар. И придумал себе отговорку, чтобы не ходить: Еще чего не хватало — опять мокнуть из-за бродячего пса, хватит и одного раза. Вернулся в спальню, лег, еще полчаса почитал и заснул. Посреди ночи проснулся, часы на ночном столике показывали четверть пятого. Поднялся, взял из ящика фонарь, открыл окно. Дождь унялся, на темном небе видны стали звезды. Сиприано Алгор включил фонарь, направил луч на конуру. Света не хватало, чтобы рассмотреть, что там внутри, но Сиприано Алгору это и не требовалось, ему надо было увидеть два огонька — и он их увидел.

С тех пор как его отправили восвояси с половиной товара, который, заметим кстати, так и лежал в пикапе неразгруженный, Сиприано Алгор неуклонно и все сильнее портил свою репутацию ранней пташки, завоеванную целой жизнью непрестанных трудов и редких праздников. Обычно он вставал затемно, приводил себя в порядок медленней, чем требовалось для лица, привыкшего к регулярному бритью, и для тела, пребывающего в чистоте, скудный завтрак съедал неторопливо, с расстановкой, и наконец, не слишком явно окрепнув духом по сравнению с состоянием его при пробуждении, отправлялся работать.

Сегодня же, после того как весь остаток ночи видел во сне тигра, грызущего ему руку, откинул одеяло, когда солнце уже окрасило край неба. Он не стал открывать окно, а лишь взглянул узнать, что там за погода, ибо именно так он подумал или хотел подумать, что подумал, хотя, по правде говоря, не в его обычае было поступать подобным образом, ибо гончар прожил на свете более чем достаточно, чтобы знать — погода есть всегда, ясная, как сулит сегодняшний рассвет, или дождливая, как было вчера, и мы поднимаем нос к высшим сферам для того лишь, чтобы убедиться, что погода именно такая, какую мы желаем. И Сиприано Алгор, выглядывая наружу, хотел без околичностей — личных или еще чьих-то — выяснить, ждет ли пес, когда нарекут его новым именем, или, наскучив бесплодным ожиданием, отправился на поиски более рачительного хозяина.

Гончар видел только морду, уложенную на скрещенные передние лапы, да висячие уши, но не было никаких оснований опасаться, что остальное не находится в конуре. Черный, сказал Сиприано Алгор. Еще когда вчера он выносил плошку с кормом, показалось, что пес именно такой или — а это тоже найдется кому подтвердить — никакой масти, ибо дело было ночью, а если ночью все кошки серы, то ночью ненастной не то же ли самое можно сказать о собаке, когда ты впервые видишь ее под шелковицей и мельчайший дождь стирает грань между существами и предметами, сближает одни с другими, с теми, в которых вcе они рано или поздно превратятся.

Этот пес не вполне черный, настоящей черноты в обрез хватило на морду и на уши, а прочее у него скорее пепельно-серое с подпалинами более темного тона, кое-где переходящего в черный. Гончара шестидесяти четырех лет, неизбежно несущих с собой слабость глаз, нельзя осуждать за то, что он сказал: Черный, потому что в первый раз была ночь и шел дождь, а во второй зрение туманится от рассветных сумерек, и не забудем еще, что из-за постоянного жара печи очков он не носит. Когда Сиприано Алгор наконец приблизится к псу вплотную, он убедится, что никогда больше не сможет повторить: Черный, но и серьезно погрешит против истины, если скажет: Серый, тем более когда удостоверится, что вдоль груди до диафрагмы на манер скромного галстука идет узкая белая полоска.

Из-за двери прозвучал зов Марты: Отец, просыпайтесь, собака заждалась. Да я уж проснулся, сейчас иду, ответил Сиприано Алгор и тотчас же пожалел о двух последних словах, что за ребячество такое, что за нелепость человеку его лет радоваться как ребенку, получившему наконец сновиденную игрушку, тем паче что всем известно, что в здешних краях собака ценится тем выше, чем полнее доказывает свою практическую полезность, каковой вовсе не наблюдается в игрушках, что же касается сновидений и особенно — того, сбываются ли они, разве удовольствуется собакой человек, не далее как нынешней ночью видевший во сне тигра.

Вопреки укоризне, не так давно высказанной по собственному адресу, Сиприано Алгор на этот раз не стал тратить время на тщательный утренний туалет, но быстро оделся и вышел. Марта спросила: Приготовить ему что-нибудь. Потом, еда сейчас отвлечет его. Ну, ступайте, ступайте, укрощайте зверя. Да какой там зверь, несчастное животное, я за ним наблюдал из окна. Я тоже. И что скажешь. Вроде бы ни у кого из здешних такого не было. Есть собаки, что со двора не выходят, там живут и там же умирают, разве только их уводят наружу, чтобы повесить на дереве или выпустить в голову заряд свинцовой дроби.

Хорошо ли начинать день с такого. Нет, нехорошо, а потому начнем с другого, менее человечного, но более сострадательного, и с этими словами Сиприано Алгор вышел из дому. Дочь не последовала за ним, а остановилась на пороге, наблюдая. Твой праздник, подумала она. Гончар сделал несколько шагов и твердо, звучно, отчетливо, но не повышая голоса, произнес выбранное имя: Найдён. Пес, который, едва завидев его, поднял голову, теперь услышал долгожданное имя и вылез из конуры целиком, оказавшись не большим и не маленьким, молодым и склáдным, с курчавой шерстью, самом деле — пепельного цвета, в самом деле — с черными подпалинами и с узкой белой полосой, галстуком тянущейся вдоль груди.

Найдён, повторил гончар, делая еще два шага вперед: Найдён, ко мне. Пес остался на прежнем месте, держа голову высоко и медленно повиливая хвостом, но не шевельнулся. Тогда гончар пригнулся так, чтобы глаза его оказались на одном уровне с глазами собаки, и повторил, на этот раз — резче и требовательней, словно показывая голосом, что это нужно лично ему: Найдён. Пес сделал шаг, другой, еще один и уже не останавливался, пока не подошел вплотную к протянутой ему руке. Сиприано Алгор почти касался его ноздрей и ждал.

Пес несколько раз понюхал воздух, потом вытянул шею и ткнулся холодным носом в кончики пальцев. Рука гончара медленно поползла к тому уху, что было ближе, и ласково потрепала его. Пес сделал последний, недостающий шаг: Найдён, Найдён, сказал Сиприано Алгор, не знаю, как звали тебя раньше, а отныне имя тебе — Найдён. Только сейчас он заметил, что у пса нет ошейника и что шерсть у него пепельно-серая не только от природы, но и от какой-то дряни, густо покрывавшей все тело, а особенно живот и лапы, и свидетельствовавшей, что тяжкий путь его лежал через пустыри, свалки и поля орошения, а не по укатанной магистрали.

Подошла Марта, неся плошку с кое-какой едой — не чересчур обильной, а всего лишь призванной подтвердить встречу и отметить крещение. Дай ему сама, сказал отец, но она ответила: Лучше вы, я еще много раз буду кормить его. Сиприано Алгор поставил миску на землю и с трудом разогнулся: Эх, коленки мои, чего бы не отдал я, чтоб они были хотя бы такими, как год назад. Неужели так заметна стала разница, спросила Марта. В моем возрасте и за день перемены происходят, тут важно, что порой кажутся они благотворными. Найдён — теперь, когда он получил имя, мы не должны называть его ни псом, хотя в силу привычки так и тянет это сделать, ни животным, пусть это и годится для определения всего, что не относится ни к растительному миру, ни к минеральному, но, впрочем, время от времени во избежание томительных повторов все же будем оговариваться, ненароком сбиваясь на прежний лад, как поступаем и в том случае, когда вместо «Сиприано Алгор» пишем «гончар», «он» или «отец».

Ну, как уже было сказано, пес Найдён, в два счета, а вернее — стремительных движения языком, вылизав плошку и тем самым убедительно доказывая, что не может счесть вчерашний голод полностью утоленным, поднял голову, словно ожидая добавки, и Марта, по крайней мере именно так это и истолковала, а потому сказала: Потерпи, обед попозже, хватит тебе покуда того, что у тебя в желудке, и это было свойственное человеческим мозгам скороспелое суждение, ибо Найдёна при всем его неслабеющем аппетите в данный момент занимала не еда, но ожидание команды — что делать дальше. Ему хотелось пить, и жажду легко было бы утолить в любой из многочисленных луж во дворе, однако его удерживало некое свойство, которое по отношению к человеку мы без колебаний определили бы как воспитанность или даже щепетильность. И если еду ему положили в миску, если не захотели, чтобы он ел с грязной земли, стало быть, и воду следовало лакать не из лужи, а из пристойно-надлежащей посудины.

Пить, наверно, хочет, сказала Марта, собакам много воды надо. Вокруг столько луж, отвечал отец, захотел бы пить — напился, а раз не пьет, значит не хочет. Если возьмем его, то уж не за тем, чтобы из лужи пил, как бродяга шелудивый, положение, говорят, обязывает. Покуда Сиприано Алгор произносил бессвязные и полубессмысленные фразы, имевшие единственной целью приучить пса к звуку хозяйского голоса, но в них намеренно и осознанно, постоянным рефреном повторялось слово Найдён, Марта принесла большую глиняную миску чистой воды и поставила у конуры.

Рискуя навлечь на себя скептицизм, слишком даже оправданный после тысяч читанных и слышанных историй о примерной жизни собак и о сотворенных ими чудесах, скажем все же, что Найдён снова удивил своих новых хозяев тем, что остался сидеть на прежнем месте, прямо напротив Сиприано Алгора, по всей видимости ожидая, когда тот скажет все, что имеет сказать. И лишь когда гончар замолчал и жестом отпустил его, Найдён развернулся и отправился пить.

Перевод А. Богдановского

< Назад в рубрику
Другие материалы рубрики