Князь Курбский и Иван Грозный

«Прекрасный исследователь московских дел» Историк Константин Ерусалимский о полководце и литераторе Андрее Курбском

Библиотека

В книжной лавке «У кентавра» 20 октября прошла лекция историка и профессора кафедры Истории и теории культуры РГГУ Константина Ерусалимского о русском полководце, политике и писателе князе Андрее Курбском. Он известен как близкий соратник Ивана Грозного, впоследствии попавший в опалу царю. Доклад был приурочен к изданию книги Курбского «История о делах великого князя московского», над реконструкцией которой трудился историк. «Лента.ру» записала основные тезисы его выступления.

Герой-полководец

Знаменитая картина, на которой изображен, как считают историки, Андрей Курбский, является репродукцией портрета неизвестного, хранившегося в галерее Несвижского замка князей Радзивиллов (богатейший род в Великом княжестве Литовском — прим. «Ленты.ру»). Он принадлежит эпохе сарматского портрета — так этот стиль живописи называли в XVI веке. В XIX веке считали, что на нем изображен князь Михаил Борисович Тверской. По всей видимости, это высокопоставленное лицо восточно-русского или восточного происхождения, и оно действительно может быть Курбским, поскольку в собрании князей Радзивиллов значился потрет под названием «Князь Курбский старый», но он либо не сохранился, либо до сих пор не идентифицирован.

Портрет Андрея Курбского

Портрет Андрея Курбского

Художник Павел Рыженко

Полководец неоднократно представлен и в Лицевом летописном своде — это бородатый мужчина, изображаемый в сценах битв. Одна из самых ярких миниатюр Свода — падение Курбского под копыта коня в момент штурма Казани. В Москве князь воспринимался именно в качестве героя, сделавшего стремительную карьеру на военном поприще. К 27 годам он уже стал боярином, а затем — первым воеводой большого полка в одном из походов. Если сравнивать карьеры полководцев XVI и XX веков, то Курбский больше всего напоминает маршала Тухачевского.

Князь Андрей был официально созданным героем. В разрядных книгах и летописях он часто упоминается как «раненый», и уж если государственные документы рассказывают о нем как о человеке, получившем ранение, то это имело значение для современников.

30 апреля 1564 года Курбский покинул юрьевский пост наместника и бежал к королю Сигизмунду Августу (великий князь литовский, король польский — прим. «Ленты.ру»), от которого получил имения в Великом княжестве Литовском. Стремясь стать ротмистром, он продолжал военную карьеру до 1569 года, а затем на какое-то время прервал ее и работал в имении. В конце 70-х годов XVI века он вернулся на военное поприще и принял участие в походах 1579-1581 годов, будучи совсем немолодым и довольно больным человеком.

Для исследователя наибольший интерес представляет литературная работа Курбского, прославившегося в качестве автора посланий, известных уже в его московский период.

В первом послании Ивана Грозного князю Андрею процитировано около 40 процентов письма Курбского, а остальное пересказано близко к тексту. Таким образом, в России послание «государева изменника» могли читать не только в оригинале, но и в изложении царя. Письмо Курбского хранилось в царском архиве, в собрании монахов, у Строгановых и других лиц, вовлеченных в политику.

В Речи Посполитой князь тоже был известен как литератор. Всего через год после его смерти геральдист Бартош Папроцкий описывает Курбского как «мудрого человека». Доминиканский монах Симон Окольский в трактате Orbis Polonus («Мир Польский») пишет, что Курбский — «прекрасный исследователь московских дел». О его писательской деятельности известно также из посланий короля Стефана Батория (король польский и великий князь литовский — прим. «Ленты.ру»).

Курбский — ритор и цицеронианец

Курбский-историк представляет собой удивительный сплав самых разных культурных стратегий — он стал памятником скорее мировой, чем только русской литературы. Это мыслитель, чей язык до сих пор непонятен. Как говорил Эдвард Кинан (американский историк, славист, исследователь Средневековой Руси — прим. «Ленты.ру»), он мыслил и писал на «макароническом» языке — смеси московского, рутенского и книжно-славянского. Фактически князь изобрел этот язык сам. Его подобия возникнут позднее, в частности, у Ивана Тимофеева и Юрия Крижанича.

Язык Курбского заставляет задуматься над проблемой культурных контактов. В какой культурной среде он жил и мыслил себя? Этот вопрос напрямую связан с проблемой реконструкции «Истории о делах великого князя московского».

Задача реконструктора состоит в том, чтобы из нескольких рукописей, на основе которых можно воссоздать архетип, выбрать чтения, стоящие ближе всего к культурной среде Курбского. Ее трудно определить, даже если локализовать поиски по месту работы над «Историей», поскольку он создавал этот труд очень долго. Часть сочинения князь написал в Москве, а после миграции дорабатывал его в несколько приемов.

В результате появился удивительный текст. Например, его конструкции будто заимствованы из латинского и польско-литовского контекста — постоянные «бо» и «поне». Эти логические переходы сильно отличают работу князя Андрея от современной ему русской летописной традиции. Они звучат необычным образом, не богословским, а совершенно практическим, земным. Такая логика характерна для мыслителей университетской выучки.

Язык Курбского очень труден для восприятия. В оригинальной версии, которую удалось реконструировать на основе нескольких рукописей XVII-XVIII веков, виден сильно полонизированный и латинизированный текст с непонятной основой, опирающейся на историографические латинские модели. Например: «А к тому да и лепше памяти тамо живущим оставляю, понеже аз еще во среду беды тое презелные отоидох ото отечества моего, а уже и тогда виденнаго и слышаннаго о таковых злостях и гонениях не могл бы на целую книгу написати, яко вмале и вкратце воспомянух о сем в предословию, от нас написанном на книгу Словес Златоустовых, глаголемую "Новыи Маргарит", ему же начало: "В лето осмые тысящи веку звериннаго, яко глаголет во святои Апокалипси", и прочие».

«Не могл бы» — рутенская конструкция, ее нельзя найти в московских текстах. Дальше Курбский обращается к неким «светлым мужам» — видимо, образованным и знатным шляхтичам рутенского и московского происхождения, однако этим обращение не исчерпывается. Текст пишется, в том числе, для потомков, и поэтому вспоминается латинская традиция и сочинения, восходящие к позднему цицеронианству, хорошо знакомые князю.

Еще одна риторическая форма, характеризующая Курбского как блестящего ритора, на современном русском выглядит как «разве то-то?» или «разве не так-то?». На языке оригинала, где он обращается к «приблаженным и достохвальным святым мученикам, новоизбиенным от внутреннего змия», она звучит иначе.

«Мученики» — это жертвы Ивана Грозного, а «внутренний змий» — либо сам царь, либо вселившийся в него змий. Далее Курбский пишет: «За добрую совесть вашу пострадасте и мало зде претерпевше и очистившеся прехвальным сим крещением чисти к пречистеишему Христу отоидосте мзду трудов своих восприяти. Едали ("разве") те много не потрудишаса? Едали те не добре страдаша, не токмо християн убогих от варваров в земле своеи оброняюще, но и царства кровопииственные бусарманские целые мужеством храбрости своея разориша, и самим цари их безверными и пределы разширяша, царства християнского аж до Каспииского моря и окрест и грады тамо християнское поставиша и святиa олтари воздвигоша, и многих неверных к вере приведоша». Здесь присутствует тоника, превращающая текст в подобие стихотворной прозы.

Конец этого отрывка примечателен с точки зрения новаций Курбского в области политики: «И что возглоголю о разпространению границ и на другие страны служаще цареви своему и общеи вещи християнскои верне». Понятие «общеи вещи» в глоссе к этому тексту сам Курбский разъясняет как «посполитая речь», а в других — как «республика».

Таким образом, князь Андрей стал первым республиканцем, пытающимся, как ни парадоксально, объединить имперскую традицию с цицеронианством и шляхетской традицией. Он хотел, чтобы на Руси происходило то же, что и на сеймах в Речи Посполитой, — это шляхетская утопия.

Когда Курбский обращается к идеальному шляхтичу, утопия должна стать моделью поведения. Он призывает «светлых мужей», с одной стороны, быть храбрыми на поле боя, а с другой — умными, образованными, приобщенными к университетской традиции.

Монархист-аристотелианец

В кружке Курбского, около 15 лет работавшем на Волыни, несколько человек получили европейское университетское образование. Это московит князь Михаил Ноготков-Оболенский, ездивший в Италию и Краков, бакалавр Амброжий и другие. Князь интересовался такими людьми и ангажировал их.

Курбский-мыслитель необычен своими политическими и историко-культурными взглядами. В качестве историка он пытался реализовать нечто большее, чем рассказ о тирании, жестокости и верной службе московских воевод.

Курбский занимает одно из самых ярких мест в шляхетской публицистической традиции. Князь Андрей не похож на католических мыслителей, например Анджея Фрыч-Моджевского — убежденного католика-реформиста, предлагавшего концепцию народного абсолютизма в Речи Посполитой. Он не похож на историка-кальвиниста Анджея Волана — аристотелианца и прекрасного ритора, доказывавшего, что человеческое существо стремится к свободе. Нет у Курбского и радикального католицизма Петра Скарги, писавшего в «Сеймовых поучениях» и трактате «О Церкви Божьей под единым пастырем», что монархия — это неудачная форма правления, которую необходимо всеми способами ограничивать, поскольку шляхта самодостаточна и может сама защитить свои права даже от такого внешнего агрессора, как Москва.

О князе принято думать как об аристократическом теоретике, мыслившем прошлое в категориях протеста и фронды, а настоящее — в категориях Избранной Рады, создающей правильную форму правления, искажением которой является опричнина. Увы, с такой точки зрения остается без внимания самое важное.

По своему кругу чтения Курбский — монархист-аристотелианец. Он убежден, что именно в «Физике» и «Никомаховой этике» излагается подлинный идеал государственного устройства. Это не значит, что Аристотель был монархистом, но его идеал «политии» в глазах современников Курбского был не лишен монархизма, который тот нигде не отрицает.

В «Истории» он называет Ивана Грозного «царем», что у его современников могло зародить подозрения, ведь в делопроизводстве Речи Посполитой было запрещено так называть московского правителя. В начале правления Грозного монархическая форма власти допускала участие в ней «всенародных человек», избранного совета. Это очень точно вписывается в логику Аристотеля, у которого можно проследить и общенародную, и аристократическую составляющую, и идеального правителя.

Иван Грозный был идеален, когда его утверждали, как пишет Курбский, «аки столпы советники добрые». В последние же годы правления царь превращается у Курбского в «он», «змия» и «наше чудо», потому что он деградировал.

Голова и сердце

Другую интерпретацию политических идеалов Курбского предложила немецкий историк Инга Ауэрбах. Политические идеи князя близки к тому, как представляли себе устройство души и тела человека неортодоксальные мыслители XVI века, близкие к социнианству и антитринитаризму — например, Мигель Сервет и Маттео Коломбо. Они были медиками, религиозными мыслителями и реформаторами в области физиологии, в частности кардиологии. У Курбского есть много связанных с сердцем метафор, явно восходящих к трудам этих ученых.

Московские воеводы рассказывают Ивану IV об измене Курбского. Старинная миниатюра

Московские воеводы рассказывают Ивану IV об измене Курбского. Старинная миниатюра

Сердце здесь является абсолютным центром, подобным Солнцу в коперникианской гелиоцентрической модели. Курбский пишет, что до греха люди имеют свободный выбор, но выбирают грех и «ставят престол дьявола в сердцах своих. Уже никто не может исторгнуть их ото власти дьявола, токмо един Бог». Сердце загрязнено и «если приложить руку к сердцу, оно токает, сиречь биется».

Именно в этом органе концентрируется средняя часть души — та, которая находит прямую параллель общественному срединному устройству, идеальному с точки зрения Аристотеля. Срединная часть души в сердце является местом, откуда исходят все токи, грязные или чистые, что зависит от самого общества и его устройства. Это ее умная, словесная часть.

Процесс питания сердца имеет прямой аналог в христианской традиции — таинство Евхаристии. Это питание, которое через вино и кровь позволяет человеку перевести в желудок «брашно», где оно претворяется в «хилюс», оттуда следует в «чревцо», оттуда обращается в пар и «идет многими бесчисленными жильцами к легкому», обращаясь в кровь. «Владыка всего тела сердце» же распределяет чистую кровь во все жилы.

Если эту кардиологическую логику перенести на логику Избранной Рады, то проявится очень интересная картина, отнюдь не демократическая и не аристократическая. Она оказывается еще более абсолютистской, чем модель политической тирании. Курбский представляется теоретиком абсолютистской монархии, выступающим за очищение духа тем же образом, каким сердце претворяет «брашно» и происходит таинство Евхаристии.

Все эти смысловые пласты соединяются в одном и показывают, что Иван Грозный — это голова республики, сердце которой — Избранная Рада. Не от царя зависит, как будет управляться республика. Когда Иван Грозный стремится к этому, то забывает, что он всего лишь голова. Истинный центр находится там, где может быть и сам царь, потому что это часть его же тела.

Такая органическая метафора объясняет, как Курбский видит трагедию русской земли. Князь стал одним из первых, говорящих именно о трагедии, определение которой он вычитал у энциклопедистов XVI века: «добром начинается и злом сканчивается». Практически с этих слов начинается его «История».

Забытый просветитель

Примерно в 1576 году Курбский вместе с князем Константином Острожским (князь Константин Иванович Острожский — военный и государственный деятель Великого княжества Литовского из православного рода Острожских — прим. «Ленты.ру»). учредил православную академию на Волыни — одну из первых на Руси вообще (в документах 1579-1580 годов упоминается, что академия работает). Потом уже она существует как православная славяно-греко-латинская коллегия.

Это, а также «История» Курбского и другие его работы позволяют представить князя как просветителя, стремящегося создать собственный образовательный проект. Его риторические сочинения и переводы Иоанна Златоуста выполняют прямую миссию образования и книжного воспитания простого шляхтича-мещанина. Перевод Иоанна Дамаскина включает в себя и догматическое воспитание, и воспитание веры. Наконец, том «Симеон Метафраст» является житийным сочинением. В ту же линию вписывается «История» Курбского — все это часть одного большого образовательного проекта.

Почему он остался в забвении? Возможная причина очень проста: работа Курбского проводилась ad hoc — что было под руками, то он и использовал, не располагая опытными книжниками. В его распоряжении находились и латинисты, и слависты, но их было недостаточно, на что жаловался сам Курбский. Свои книги он писал на очень сложном, непонятном языке — фактически языке ни для кого, и читать его было некому. Распространять эту традицию в рукописях никто не взялся. Идеалы книжности на Волыни на тот момент уже тяготели к тому, что Курбский называет «польской барбарией».

Когда князь Андрей умер, его образовательный проект был уже не столь влиятелен, как проект Острожского. С Острожским работали совсем другие интеллектуалы, проводившие новую работу по подготовке книг для воспитания православных шляхтичей. Сочинения Курбского оказались распространены в единичных списках в Великом княжестве Литовском, совсем немного — в Короне Польской.

Его непереводные, авторские работы стали не интересны следующему поколению. Они посвящены Ивану Грозному и разным московским князьям, которых уже давно не было в живых. В начале XVII века потомки самого Курбского ушли из его культурной среды. Сын князя обратился в католичество, а дочь Маруша осталась православной. Она унаследовала книги отца и завещала их часть Виленскому православному братству, находившемуся уже в довольно конфликтной среде, — это одна из причин забвения. Книги Курбского могли использоваться в братстве лишь изредка, их не переписывали.

Работы князя Андрея родились в удивительной, многокультурной, очень дискуссионной православной среде, в которой кипели католические, протестантские, реформистские, православные, контрреформационные идеи XVI века. Ничего подобного после смерти Курбского уже не было.

Комментарии к материалу закрыты в связи с истечением срока его актуальности

Лента.ру на рабочем столе для быстрого доступа